?

Log in

No account? Create an account
Похож на меня
Valerij SURKOV valsur
Previous Entry Share Next Entry
Амплуа в зале
Из книги – «Кажется, смешно». Редакционная коллегия: И.Н. Ветров, Н.М. Горчаков, С.А. Калинкин, В.А. Регинин, Я.М. Рудин, Г.Е. Рыклин. Ответственный редактор Г.Е. Рыклин. Посвящается десятилетию Московского театра «Сатиры». Издание Московского театра «Сатиры», Москва, 1935 год.

Лев Абрамович КАССИЛЬ
Родился 10 июля 1905 года в Покровской слободе (ныне город Энгельс в Саратовской области), умер 21 июня 1970 года в Москве. Русский советский писатель, сценарист. Член-корреспондент АПН СССР (1965). В 1928-37 годах был очеркистом, фельетонистом и специальным корреспондентом газеты «Известия». В 1937 и в 1941-42 годах – ответственный редактор журнала «Мурзилка». Участник групп «ЛЕФ» и «Реф». В 1947-48 годах работал председателем комиссии по детской литературе СП СССР. В 1947-49 годах был руководителем семинара детской литературы в Литературном институте имени А. М. Горького.

...они не могут...
    Каждый раз, когда на сцене «по ходу действия» герой или героиня садится за рояль и берет первый аккорд, в зрительном зале обязательно заерзает несколько человек. Они не могут, они не в силах усидеть.
    Вы услышите торжествующее хихиканье. Они в восхищении от собственной догадки. Их не проведешь...
    — Это не сам он играет, — шепнут вам, — это за сценой. А он только пальцами двигает. Я знаю.
    Бойтесь этого зрителя. Это страшный зритель. Он не просто смотрит, он ведет следствие по спектаклю... Он все знает, все предусматривает, во всем видит подвох, «липу». Театр для него – мистификация и обман честных граждан. Он словно и билет взял для того, чтобы сладострастно разоблачать все эти фокусы и выводить на чистую воду лицедеев. Самый потрясающий монолог, подслушанный им у суфлера, радует его в тысячу раз больше, чем в устах великого артиста. Ему невыразимо радостно, что он поймал подсказку и оказался на полсекунды осведомленнее, чем остальные зрители.
    Боюсь, что – рано или поздно – меня выведут из какого-нибудь театра за покушение на убийство такого зрителя. Но суд приговорит меня условно. Граждане судьи поймут меня. Они поймут, что надо иметь ангельскую кротость и не иметь ничего тяжелого под рукой, чтобы высидеть в театре рядом с зрителем-инквизитором.



...по лицу бы...
    Он замечает отклеивающийся ус героя, плохо подшитую оборку на героине и считает своим долгом тотчас обнародовать свои глубокомысленные открытия. Благородный отец дает на сцене пощечину первому любовнику своей второй жены – зритель-инквизитор, потея, шепчет:
    — Это он по своей ладони хлопнул... По лицу бы. А это что... Я знаю.
    Он все знает, чорт его побрал бы!
    У него за десять минут до конца спектакля ноги начинают млеть и томиться пo калошам. Финальную сцену он смотрит, уже стоя в проходе. Иногда излишняя предусмотрительность подводит его. Я видел раз в кино, как такой зритель при каждом поцелуе героя с героиней вскакивал с места и несся к дверям. Он привык видеть поцелуи в финальной диафрагме, а тут ему не повезло: картина изобиловала поцелуями. Я с радостью видел, как после третьего поцелуя он сорвался с места и, споткнувшись о чью-то – может быть, мою – подставленную ногу, растянулся... После этого он уже не верил поцелуям. Сконфуженный, он остался сидеть даже тогда, когда после действительно финального объятия зажегся свет в зале.
    Менее несносен н более симпатичен зритель-старожил. Он допекает вас главным образом воспоминаниями и сравнениями.
    — Эх, — шепчет oн, — это разве игра?.. Это разве Карл Моор?.. Вот, помню, Орлов-Чужбинин или Колокольчиков-Дарвалдайский, это были разбойники. А это... шпана.

...сейчас он его ножом...
    Опасен зритель-рецидивист. Это из тех, что ходят на один и тот же понравившийся спектакль рад по пять. Он наизусть уже знает пьесу. Он сидит рядом с вами и отравляет своим всезнанием и общительной непоседливостью все неожиданные прелести спектакля. Oн находит необходимым предупреждать соседей о предстоящих коллизиях и растолковывать дальнейшие судьбы героев.
    — Сейчас, сейчас самое главное будет, — суетится он, предвкушая, — сейчас это он ее обхватит... вот-вот... Погодите, сию минуту отец должен. Стоп! Вот он. Сейчас он его ножом... Но только не думайте, что насовсем. Он в третьем действии опять будет. А кончается, знаете, как? Ох и неожиданно. Никогда не догадаетесь.
    — Я не собираюсь догадываться. Оставьте меня в покое.
    — Ну да, как раз... Самому небось хочется узнать, что в конце будет. Сказать?
    — Слушайте, не мешайте смотреть.
    — Ну, ладно, так и быть уж, я скажу...
    — Не мешайте!
    — Да не сердитесь. Я же скажу, чтоб вам не мучиться. Кончается так...
    И как бы ни умоляли его, как бы ни заверяли, что вам интересно именно не знать конца, зритель-рецидивист безжалостно испортит вам половину удовольствия. А в довершение всего он, с превосходством глядя на вас, говорит:
    — Да, сегодня у них что-то не получается. Нe то, не то.. Играют хуже, и декорации не так. Вот позапрошлый раз было, это вот шло, это вот да...
    И слышать это очень обидно. Чувствуешь себя зрителем-неудачником.

...сядьте...
    Это тоже особый вид зрителя. Ему не везет. В кои-то веки выбрался он в театр, а в этот день обязательно заболеет актер, исполняющий главную роль, и спектакль заменяется другим. Зритель-неудачник так привык к своей горькой театральной судьбе, что, придя в театр, первым делом ищет на дверях плакат: «перемена». Не найдя его, он долго расспрашивает капельдинера, идет та ли пьеса, на какую он брал билет. Он все равно уверен, что должно что-нибудь случиться. И действительно: в зале он находит свое «кровное» место занятым. Сидит упитанный гражданин, обладающий крайне необщительным характером и вполне законным билетом. Начинаются пререкания и выяснения. Вместе с тем начинается и спектакль.
    Сзади раздаются крики: «Сядьте»... Но сесть некуда. Зрителя-неудачника выводят из зала на свет божий, чтоб рассмотреть там его билет. Оказывается, что билет у него на завтрашнее представление этой же пьесы. Oн ошибся числом или кассирша продала ему билет не на тот день, на какой он просил.
    Вдыхая он уходит домой, чтоб на завтра, придя в театр, увидеть на дверях роковой плакат: «Спектакль отменяется»...

...а чего же тут смешного...
    Есть еще одна невеселая и беспокойная разновидность зрителя. Это зритель опаздывающий. Он впрыгнул в театр на ходу действия. Oн ничего не понимает в том, что происходит на сцене. Он сидит, вздыхая, сопит, беспомощно оглядывается.
    Кругом него все что-то переживают, а главное, все понимают. Лишь один он как отстающий ученик сидит дурак-дураком, хлопает глазами тогда, когда весь зал хлопает в ладони. Вот все засмеялись какой-то реплике...
    — Что? Что он сказал? — не выдержав, спрашивает соседа опоздавший.
    Ему повторяют.
    — А чего жe тут смешного? — удивляется он. — И почему это он так сказал? Он кто: брат ей или жених? Брат? А вон та дамочка, это кто будет? Тетка ей? Ни черта не понимаю. Пьеса-то сегодня как называется? Я спешил, на афишу, признаться, и не взглянул.
    Единственное средство спастись от его расспросов – это вкратце рассказать ему содержание. Иначе он вас замучает.

...пробуй! в чем дело...
    Прекрасный тип – зритель переживающий. Правда, он более приятен актерам чем соседям. Для последних он слегка утомителен. Он слишком близко к сердцу принимает все, что творится на сцене. Он рыдает, рвет на себе волосы, подбадривает героя и клеймит злодея. В восторге он хлопает соседа по плечу, а в припадке веселья щиплет вам коленку. Oн все время вмешивается в действие.
    — Ах, хитряга! Вот ведь жулик! — шепчет он, восхищаясь проделками героя. — Ну что ты будешь делать, как повернул!.. А тот, тот толстый, сердится как. Умора!
    Я сидел раз на спектакле гоголевской «Женитьбы». В финальной сцене Подколесин, подойдя к окну, собирается использовать эту последнюю возможность остаться холостяком. Подколесин спрашивает сам у себя:
    «А что если через окно? Разве попробовать?»
    Сидевший около меня бородатый крестьянин восторженно закричал на весь дал:
    — Пробуй. В чем дело!
    Это хороший, благодарный зритель. Для него многие классические пьесы, ставшие для искушенного зрителя хрестоматийными, еще полны неожиданностей, свежих, «волнующих моментов»...
    Нa представлении «‘Горе от ума» он возмущается вероломством Софьи. Он горой стоит да Чацкого. «Крой, крой их дьяволов», — поддерживает он Чацкого во время знаменитого монолога. Даже в опере он искренно волнуется за судьбу героя. Он доволен, что Онегин получил «отпор» от Татьяны. «Ага, съел теперь, — бормочет он. — Так тебе и надо. Поздно спохватился...»

...Хенкин тоже не дурак...
    Зритель-сопереживатель всей душой прикрепляется к театру. Он истый театрал. Он после конца спектакля не бежит за калошами. Он с холодным презрением оглядывает бегущих. Он пробирается вопреки общему движению, наперекор хлынувшему потоку, к самой сцене. Он бешено стучит ладонью об ладонь и вызывает, вызывает, вызывает... Уже пуст зал, уже тушат свет, а oн с кучкой сопереживающих стойко хлопает и вызывает. При этом ведется точный подсчет, сколько раз удалось заставить поднять занавес и сколько раз потом выходил вызываемый актер кланяться за занавес. У зрителя-сопереживателя есть свои любимцы, и он не успокоится до тех пор, пока его избранник не будет вызван пo крайней мере столько же раз, сколько выходил кумир соседа. После этого, охрипший, с вспухшими и покрасневшими ладонями, он удовлетворенный идет в гардероб, где уже одевшиеся гардеробщики ждут его с калошами в руках.
    Он знает всех актеров в лицо и по фамилии. Рассказывая содержание пьесы, он никогда не помнит имен персонажей, а величает их по фамилии игравших актеров.
    — Хенкин, значит, входит, — повествует он, — а тут это Корф и Кара-Дмитриев ему навстречу... Понимаешь? А Близниковская, жена, значит, Хенкина, кричит Кара-Дмитриеву... что, дескать, он вовсе ей не любовник. А Хенкин тоже не дурак. Он спрашивает Милютину...
    Он запоминает особо понравившиеся словечки, хлесткие выражения из пьесы. Они входят в язык зрителя. Oн ввернет запомнившееся словечко в доклад на заводе. Вот вы едете в ночном трамвае в час театральных разъездов. И вдруг в вагон вваливается группа уставших уже немолодых, но возбужденных людей.
    — Пустите Дуньку в Европу, — говорит почтенный дядя, проталкивая в вагон раскрасневшуюся спутницу. Значит, они только что видели в Малом «Любовь Яровую». Они долго будут помнить словечки матроса Шванди. Каждый просмотренный спектакль – для них большое и ценное приобретение. Это хороший зритель, благодарный, отзывчивый. Для него стоит играть и стоит писать.