Мой прадед
Valerij SURKOV valsur
Previous Entry Share Next Entry
ТРОЙНОЙ СЕАНС
Из книги Иосифа Ильича Игина «Я видел их..» / «Изобразительное искусство», Москва, 1975 г.

  Абдулова неожиданно вызвали выступать по радио, и он приехал ко мне часа на два позже условного времени.
  Ярон был по каким-то делам поблизости от гостиницы «Москва», где я тогда жил, и решил зайти ко мне раньше. А Максим Дормидонтович Михайлов прибыл точно в установленное время. Получилось так, что все трое пришли одновременно.
  Я был озадачен.
  Рисовать сразу троих невозможно. А тут – все «народные». С кого начинать?
  — Георгий Маркович Ярон всё понял, показал углом глаза на Михайлова:
Начните с него. Он народный СССР, а мы рангом пониже. Мы подождём.

  А Максим Дормидонтович как вошёл, руки на животе сложил и стоит – ну прямо как на сцене. Именно в этой позе я видел его в спектаклях и концертах.



  Казалось – взмахни палочкой дирижер или ударь по клавишам аккомпаниатор, и пойдут гнуться колонны под натиском знаменитых михайловских низов.
  Мне захотелось нарисовать его поющим и показать в рисунке мощь его голоса.
  Объяснил я свою задачу и попросил что-нибудь спеть.
  — Ну что ж, — сказал Михайлов, — раз для дела нужно, – пожалуйста.
  Он поёт, а я, как до низкой ноты дойдёт, тороплюсь – рот рисую.
  Тут опять пришёл на помощь Ярон.
  — Ты, Максим, — сказал он, — возьми нижнее «фа» и веди сколько духу хватит. А вы, — это уже мне, — вы не торопитесь. Он это «фа» хоть до утра тянуть может.
  Пока я рисовал, Осип Наумович Абдулов рассказывал, как его из Художественного театра уволили. Теперь, уже много лет популярный и любимый зрителями актёр, он вспоминал эту давнишнюю историю с юмором.



  А дело было так:
  Началу артистической карьеры Абдулова мешало то, что он хромал. Но его дарование было настолько ярким, что зритель, захваченный игрой артиста, забывал об этом его недостатке.
  Молодой актёр решил поступить в труппу Художественного театра. Приняли его условно. Решающее слово оставалось за Станиславским. Константин Сергеевич был болен. Он работал с актёрами у себя дома, но иной раз заглядывал и в театр. Приехал он как-то на репетицию, посмотрел и говорит режиссёру:
  — Хорошо в толпе этот актёр играет. У него совершенно по-мхатовски получается. Что-то я его не помню. Как фамилия?
  — Абдулов, — ответил режиссёр. — Он не давно поступил. Мы ещё не успели вам его показать.
  — Мне он понравился, — сказал Станиславский. — Передайте ему, что я его считаю «нашим».
  Абдулов был счастлив, узнав, что сам Станиславский похвалил его.
Прошло несколько месяцев.

  Константин Сергеевич снова посетил театр, и опять во время репетиции. Только другой пьесы. Абдулов и здесь был занят в какой-то роли.
  Станиславский подозвал его к себе, приветливо поздоровался, а затем сделал замечание:
  — Вы, конечно, очень хорошо это делаете, но нельзя же голубчик, совершенно одинаково хромать в двух разных спектаклях.
  Когда Станиславский узнал о настоящей хромоте Абдулова, он сказал режиссёру:
    — Это уж, сударь мой, ни в какие ворота не лезет. Может быть, этот актёр – гениальный?
  — Гениальным его не назовёшь, но он безусловно очень талантлив, — ответил режиссёр.
  — Ну, знайте, — заявил Станиславский, — чтобы служить в Художественном театре этому актёру надо быть по крайней мере гениальным.
  — На этом, — сказал в заключение своего рассказа Абдулов, — и закончилась моя карьера во МХАТе.
  — Это что! — воскликнул Ярон. — А вот у меня был случай! Летом одна тыща девятьсот семнадцатого года я работал в петроградской оперетте. Играли мы в открытом театре зоологического сада. Я был занят в очередь с комиком С. Второй спектакль играл он. А потом меня стали назначать во все спектакли подряд.



  Играю день, играю два, играю неделю... Ну прямо ни одного свободного вечера. Прихожу к антрепренеру. — «Здрасте, говорю, как же это так получа...» — «Так и получается, — перебил антрепренер, явно ожидавший моего визита, — только я ничего не могу поделать». — «Но С. не такой уж плохой актёр, — возразил я, — почему вы его не занимаете?» — «Я тоже считаю, что он неплохой актёр, но бегемоты о нём иного мнения». — «Не понимаю: какая связь между бегемотами и моей просьбой о соблюдении очереди?»
  Связь оказалась простой.
  У С. Был на редкость пронзительный голос; кроме того, он старался на сцене разговаривать как можно громче. От его крика в расположенном рядом с театром вольере просыпались бегемоты и принимались реветь. Нетрудно представить, что происходило со зрителями.
  Вот от чего иногда зависит карьера опереточного комика.
  — М-да, — прогудел Максим Дормидонтович.
  Можно было подумать, что за этим последует рассказ о каком-нибудь курьезном случае из его актёрской жизни.
  Но внимание его было занято зарисовками.
  — М-да, — повторил он, — Абдулов и Ярона вы схватили, а вот я, кажется, не очень-то.
  — Не могу сказать, что я в восторге от своего портрета, — возразил Абдулов, — зато Ярон и Михайлов удались.
  — А день-то у меня сегодня зоологический, — лукаво сказал Ярон, — слушаю я вас, и на память приходит старая басня с зеркалом.
  Ярон ещё раз посмотрел на рисунки и уже серьезно добавил:
  — Но если по правде сказать, мне кажется, вы оба похожи, а я – нет.

?

Log in

No account? Create an account